Уроки немецкого

Называется, музыка навеяла. Недавно по дороге на работу увидели девочку с альтом и развспоминались про свое музыкальное детство: кто сколько в музыкалке выдержал и кто как родителей обманывал. Они ведь тоже были не без амбиций и мечтали нас “в люди” вывести.

Я оказалась самой строптивой. Месяц я послушно долбила гаммы, подобрала, как сейчас помню, по нотам и научилась играть три мелодии: “Во саду ли, в огороде”, “То березка, то рябина” и - вершина мастерства - “На заре ты ее не буди”. Потом сказала - хватит. Если вы, дорогие мама и папа, не хотите, чтоб я отравилась или убежала из дому, не посылайте меня больше в музыкальную школу. Разумеется, они отступились. У нас в доме всегда была демократия. Остальные коллеги выдержали кто год, а кто целых четыре. Музыкантом, однако, ни один из нас не стал. Но для общего развития бреньканье на фортепиано или на аккордеоне оказалось полезно всем.

А я, наверное, так бы и осталась дурочкой “во саду ли, в огороде”, если бы не учительница немецкого Лидия Ивановна Ряшенцева. Не люблю пафоса и преувеличенных восторгов, однако для переяславской школы факт присутствия этой женщины был роскошью не по чину.

В деревню ее с мужем загнала злая судьба, в смысле - КГБ. Александр Ряшенцев, арабист по образованию, был диссидентом. Его гоняли по стране из города в город, от Москвы до Хабаровска, а верная жена Лидия Ивановна собирала вещички, брала в охапку двух девочек и ехала следом. Следом же поспевали бумаги и звонки - откуда надо. Так Ряшенцевы докатились до Переяславки, и даже в этой глухомани Сашу не оставили в покое. Ему не позволили работать ни в газете, ни в средней школе, и каждое утро он садился на велосипед и катил в соседнее Гродеково: там человек, знающий пять иностранных языков, исследователь философии суфизма, преподавал русский деревенским детям. Видимо, чекисты решили, что в Гродеково его идей просто никто не поймет, поэтому там его растлевающего влияния можно не опасаться.

А Лидия Ивановна была молодец. Уж не знаю, что она писала в планах и отчетах и как справлялась с проверками, но ее уроки были ни на что не похожи. Иногда мы сорок пять минут слушали Баха, или Бетховена, или Малера. Потом искали в библиотеке книжки о великих немецких музыкантах и сдавали зачеты, как в институте. Иногда весь урок смотрели слайды: Кранаха, Дюрера, сокровища Дрезденской галереи… Историю Германии мы знали лучше, чем историю России. Она нам даже краткий курс немецкой идеалистической философии успела прочитать, поэтому к истмату потом мы относились уже критически. Зерна сомнений, по крайней мере, были ею в наши младенческие души заронены. И упали они не при дороге.

Не скажу про всех, конечно, большинство ребят философские премудрости спокойно пропускало мимо ушей, а на концертах откровенно скучало, но по меньшей мере три человека в классе увлеклись искусством. И, что еще важнее, научились ничего не принимать на веру и думать самостоятельно. Я уж не говорю про язык: все, кто поступал в вузы, сдали немецкий на “пять”. Даже те, кто в школе перебивался с тройки на четверку. А мне школьных запасов до сих пор хватает, чтобы сносно объясняться на уровне “твоя моя не понимай”. Конечно, она заставляла нас выписывать немецкие газеты и журналы, читать в оригинале Гете, Шиллера, Гейне, а из современных авторов - Ремарка. И, наверное, два урока мы потратили на знаменитую “Лорелею” - сравнивали все существующие в русском языке переводы и сами пытались переводить. Это было здорово, и выветриться из памяти окончательно, как практически все школьные предметы, просто не могло.

Андрей Битов про своего героя, помнится, написал так: “Мой герой поступил в советскую школу, и он ее окончил. Больше мне добавить нечего”. Ему, стало быть, не повезло. У него не было такой Лидии Ивановны.

А у меня была. Чем горжусь и с благодарностью всю жизнь вспоминаю. Кроме того, она выручила меня однажды из крупной неприятности.

Обществоведение у нас преподавала некая выпускница педа - безграмотная, косноязычная, а вдобавок ко всему вздорная набитая дура. Она меня не полюбила с первой минуты и начала по пустякам придираться, а я ей ответила тем, что стала ее глупости записывать в конспектик. Как она что-нибудь отмочит, я в тетрадочке зафиксирую. Так весело уроки и проходили. А потом она отобрала у меня тетрадку и подняла страшный хай: или, мол, я, или эта! Директриса у нас была женщина суровая, старой закалки, без намека на чувство юмора, поэтому я ждала, что меня за вольнодумство и непочтительное отношение к учителю турнут из школы. К счастью, на разборке в кабинете директора присутствовала Лидия Ивановна. Я увидела, как она молча угорала, отвернувшись к окну, когда директриса вслух зачитывала мои преступные записи, и поняла, что не одинока в борьбе: нас тут, по крайней мере, двое на двое. Есть шанс на победу. И в самом деле: подавив приступ смеха, Лидия Ивановна мягко выставила меня за дверь - иди, дорогая, мы сами без тебя дальше разберемся. Учительница обществоведения в результате уволилась, а я осталась.

Даже сейчас, хоть я и понимаю, что была по-детски жестока, мне ее не очень жалко: не владеешь речью, не умеешь найти контакт с детьми - не суйся не в свое дело. Бухгалтером работай, швеей, кем угодно, а школу обходи десятой стороной. Разве не так?

И вот еще что я думаю. Конечно, советская система сломала судьбу двум прекрасным людям - супругам Ряшенцевым. Они могли бы достичь большего. Карьера учителя в Гродеково, согласитесь, достаточно жалка для профессионального арабиста (только в любимой стране Советов могло произойти такое!), да и Лидия Ивановна заслуживала кафедры в институте, а не классного руководства в сельской школе. Но вряд ли можно сказать, что они прожили жизнь зря. Если я до сих пор не забыла уроков немецкого, то и другие, наверное, их помнят. И три человека из класса полюбили музыку. Дай Бог всем учителям такого успеха!

Александра Николашина

Источник: Молодой Дальневосточник