Кудрявая, что ж ты не рада веселому пенью гудка?

Лет, не помню, пятнадцать или двадцать назад я заметила: цветовая палитра, окружающая нас, заметно обеднела по сравнению не то что с прошлым веком, а даже с временами моей матери. Она еще говорила: цвет беж, морской волны, опавшей листвы, раздавленной малины, кофе со сливками, цвет мов (розовато-лиловый), и уж совсем непонятно и старомодно - вердепешевый. То есть зеленый с желтым или розовым оттенком, напоминающим незрелый персик. И с тех пор у меня появилось маленькое хобби: по старым книжкам я собираю названия цветов и оттенков, которые давно ушли из языка, а стало быть, из обихода. Например: “Бисмарк-фуриозо” (коричневый с красный отливом); “драконьей зелени” (темно-зеленый, такой темный, что кажется почти черным. Кстати, по жизни - мой любимый цвет. И я рада, что у него оказалось красивое название. Нет, в самом деле, есть разница: или убогий темно-зеленый, или драконьей зелени?); “Наваринского дыма с пламенем” (отголосок битвы при Наварине - бурый с красноватыми искрами). “Терракотова бездна” - нечто темно-оранжевое, почти кирпичное, с синевой или чернотой. Цвет бедра испуганной нимфы - нежный бело-розовый. Японцы называют его цветом зимней вишни. Цвет паука, замышляющего злодейство, - черный с краснотой. И так далее. Целая страница в моем блокноте исписана подобными диковинными названиями. Буду благодарна, если кто-нибудь вспомнит или прочтет в книжке что-нибудь забавное и необыкновенное в этом духе и пополнит мою коллекцию. Только не говорите про серо-буро-малиновый в крапинку, а также цвет детской неожиданности - эти перлы совдеповского остроумия мне знакомы с младенческих лет. Даже ведущие модельеры мира, представляющие коллекции “от кутюр”, говорят в наши дни без затей: красный, белый, черный, зеленый, желтый и так далее. Ну, допустим, розовый и голубой, а также жемчужный, лимонный и песочный. Все остальное проходит по разряду “пастельных тонов”. И ладно. Глупо сожалеть о прошлом, а также искать поэзию и романтику там, где ее по определению быть не может. Если мир стал незамысловат и конкретен, значит, это ему зачем-то нужно. Называется - меня не спросился. Но все-таки немножко грустно. Прелесть жизни, кажется мне, в ее подробностях, которые люди перестали замечать - сначала оттого, что буржуазное эстетство считалось предосудительным (зачем, в самом деле, пролетариям и пролетаркам какая-то терракотова бездна и драконья зелень?). Потом люди элементарно привыкли к простоте, которая хуже воровства. И мало-помалу, незаметно наступили вечные сумерки. Нация, можно сказать, впала в депрессию. В замечательных стихах Беллы Ахмадулиной, которые все знают благодаря шлягеру из “Жестокого романса”, об этом процессе очень хорошо сказано: “Работу малую висок еще вершит, но пали руки. И стайкою наискосок уходят запахи и звуки…” Цвета, разумеется, тоже. У меня такое чувство, что страна семьдесят лет прожила в полуобморочном состоянии, не слыша ни запахов, ни звуков и не различая красок, да и различать или слышать, честно говоря, фактически было нечего. Про запахи разговор вообще замнем - они каждому городскому жителю хорошо знакомы и к эстетической категории отнесены быть не могут даже с большой натяжкой. В качестве чудом уцелевшего анахронизма могу вспомнить только Биробиджан, куда я любила ездить весной в командировки: городок благоухал белой сиренью и свежей сдобой. Там еще в советские времена на каждом углу с раннего утра продавали булочки и пирожки, и белая сирень, которой засажены все скверы, источала немыслимый аромат. А на рынке сидели чистенькие румяные старушки из Валдгейма - торговали парным молоком и необыкновенно вкусным варенцом. Идиллия! Она была исключением из зловонных правил, о которых мне не очень хочется распространяться. Со звуками тоже произошла странная метаморфоза. Мама моя в детстве просыпалась от благовеста, когда во всех храмах колокола собирали прихожан к заутрене. Потом появлялись китайцы - торговцы зеленью. Их смешные крики: “Редиса лани!” (ранняя редиска) отрывали от плит озабоченных домохозяек в застиранных фартуках. Дальше наступал черед уличных сапожников, лудильщиков и точильщиков ножей. Пели птицы. Горланили петухи. О булыжную мостовую цокали копыта лошадей. Сигналили редкие автомобили. В каком-нибудь дворе пиликала неизменная шарманка. Вечерами в парке играл духовой оркестр. А потом все это ушло - на долгие-долгие годы. Ни благовеста, ни шарманок, ни уличных торговцев, ни “Амурских волн” под управлением бравого капельмейстера - только заводские гудки (неудивительно, что “кудрявая” была им не сильно рада), гул машин, пьяные маты во дворах и карканье ворон. Воркованье голубей да щебет малышей в песочницах немножко эту унылую фонограмму оживляли. Пусть наша жизнь сейчас совсем нехороша, и мерзости ее бросаются в глаза всякому, поскольку помятое личико матушки-России - в который раз, дай Бог памяти, пытающейся наладить свою “личную жизнь”? - не прикрыто стыдливо флером невинности, как при коммунистах, но по косвенным признакам можно судить, что потихоньку из депрессивного своего полуобморочного состояния она выходит. Как стайкою наискосок уходили запахи и звуки, так робко, наискосок, они и возвращаются. То скрипка в уличный шум вплетется, то флейта, то какие-нибудь психи митингующие с мегафоном заставят отвлечься от будничных мыслей и поднять голову, то лошадки по Комсомольской площади подковами прозвенят… В оттенках цветов тоже наметилось некоторое разнообразие. Стали говорить не просто “серый” или “ярко-синий”, а “стальной”, “кислотный” и даже - первая ласточка, первый какой-никакой образ - цвет мокрого асфальта. Уже что-то. Но больше всего повезло запахам - конечно, они самые летучие. Как пахнут сейчас кондитерские, как тянет дымком от шашлычных! А базары? И персики тут, и яблоки, и лимоны, и виноград… Оно, может быть, и дорого, и не каждому по карману - не в этом дело. Меня радует, что запахи в принципе вернулись. Я уж молчу про парфюмерию, про всех этих немыслимых восточно-цветочно-фантазийных Кензо, Келвинов Кляйнов и Кристианов Диоров. Моей бедной маме такое и не снилось: она душилась “Красной Москвой” и “Золотой рыбкой”, и как драгоценную реликвию берегла флакончик из-под французских духов “Коти”… Более того, я заметила, что большинство женщин и даже некоторые продвинутые мужчины поняли, что на свете есть такие блага цивилизации, как душ, дезодоранты и туалетная вода. В автобусах стало меньше вонять потом. И помоек в городе (по крайней мере, в центре) в последнее время заметно поубавилось. Неужели выздоравливаем? Александра Николашина

Источник: Молодой Дальневосточник